 |
Наталия Мазо
Комментарий
 I. Утро туманное
Земля лежит, как неструганная доска.
Небо лежит, как грунтованная доска.
Что нанесет на них, Мастер, Твоя рука?
Вот проступил рисунок – контурами, слегка.
Вот раздается первый неясный звук:
Грифеля шорох, ретушных крошех хруст –
И, как забота первая нежных рук,
Встал у дороги полуразмытый куст.
Влажный мазок вдоль неба и властный штрих.
Ветер, поднявшись, приоткрывает срез -
Это возник из воздуха и притих
Прямо у края света соседний лес.
Облако, отломившееся от туч, –
В голубизну распахнутое окно,
А из окна – отвесно льющийся луч,
Чтоб никогда уже не было мне темно.
1983
Второе вступление к поэме "Пустырь"
Мой новый сарафан с открытыми плечами!
Ругались пьяные и кепками качали,
как, под охраной пуделя и добера,
я тихо шла, спокойная и добрая,
оборка шелестела по траве –
и ни единой мысли в голове.
Сочувственно смотрели гомосеки,
на локте приподнявшись из осоки,
и думали: ничем ей не помочь...
Над булочной расцветшая агава
распластывалась по стеклу ревниво –
она ждала любовника всю ночь.
Так шла я, ничего не понимая,
в себя весь мир спокойно принимая,
не замечая окриков и взглядов...
Я говорю не о себе. Не надо –
та, восемь лет назад, была не я,
а только заготовка человека,
которого я вам не покажу.
А то, как знать, что из меня построят
еще лет через десять?..
1985
Когда разливается время,
эпохи сталкиваются и дробятся,
В грохоте ледохода
не слышен хруст обломанной ветки ивы.
Царства рождаются и рушатся.
Слагаются гимны и оды.
Кто же решится оплакать
маленькую потерю?
А потом времена стихают
и плавно текут в бесконечность,
и становится слышен кузнечик
и запах цветущей травы.
Приобретает ценность
каждый опавший лист:
его можно долго разглядывать,
печалясь о всем живущем.
Кто же решится увидеть
в глубокой, тихой воде
порыв, и радость, и бешенство
будущих ледоходов?
1980
Земля была такая молодая,
что горы шевелились от огня
и молнии сражались с тополями
и сильные не думали о силе,
а просто брали жизнь.
И умирали,
как будто прыгали с обрыва…
не было еще
для нежности ни имени, ни места.
…но Афродита
тогда была растворена в морях,
где каждый всплеск был напоен любовью
…сугробами бесформенная пена
сбивалась у подветренных камней
и снова растекалась по воде…
1984
Сэй Сёнагон
Глядя на ветви ивы,
размытые мелким дождём,
на яркие зонтики,
особенно грустные утром,
я вспоминаю,
что всё ещё молода.
В запахе палых листьев
такое желание жить,
что я хожу не сутулясь
ещё долго после того,
как день прошёл м эабыт...
1983
Мы целый день не вспоминали,
как хлопья с тополей летели,
как, отбиваясь, проклинали
мы пуха душного метели.
Одним дождем отбита память
о белом, бешеном пожаре.
Стою на мокром тротуаре.
И тлеет ветошь под ногами.
1984
Ане
Старая осень глядит на мотки разноцветного шелка.
В черных, искривленных пальцах блестит золотая иголка.
Желтым, коричневым, красным она вышивает листву,
Блестками инея сплошь выстилает траву,
Гладью небесного цвета покрыто все небо…
Так вышивать научиться хотелось и мне бы –
Быстро, легко, терпеливо… А после сама обрывает
То, что с такою любовью сейчас вышивает.
Ветру в безумные руки отдаст поиграться,
Сядет с улыбкой слезливой на злую игру любоваться:
В черных, искривленных пальцах иголка зажата,
Как между голых ветвей острие золотого заката.
Надену белое бельё
для Музы – только для неё.
Она в унылое жильё,
как смерть, ворвётся скоро.
А серый свитер – для людей,
чтоб было не на что глядеть
и чтобы на людском суде
мне не снискать позора.
Овечья шерсть, овечий взгляд:
иди куда глаза глядят
или куда тебе велят,
корми и прячь надежду –
ведь только вырвется душа,
вискозой снежною шурша,
как сдёрнут, правый суд верша,
всю верхнюю одежду.
Я обману – кого же? –
что вылезу из кожи,
что белая сорочка,
не суть, а оболочка…
Но выдаст в миг презренный
меня мой глос бренный:
не вымолить отсрочки
у бьющей горлом строчки.
Вот так придёт победный миг:
меня сожгут на груде книг,
написанных не мною,
за первый крик,
за злой язык,
за белый, как бумага, лик,
обугленный виною…
1986
Кто, разбужен холодным рассветом,
Поспешает неважно куда,
Когда в небе, подсветкой прогретом,
Роковая трепещет звезда
И гранит у метро фиолетов,
А над ним, как над входом в Аид,
Продавщицы единых билетов
Безутешней, чем хор данаид.
Кто дрожит от стыда опозданья
и, всем телом бросаясь на дверь,
Верит, что не снесет назиданья,
А уловки напрасны теперь,
Тот не знает, что все еще в списках
Кандидатов на место в раю,
И, согнувшись у поручней низких,
Утыкается в книжку свою.
1986
Через дождь, ослепительно вечерний,
Через вечер разноцветный и черный
Пролетал еврейский мальчик над асфальтом
Над блестящим Калининским проспектом.
Он не знал себе ни цены, ни меры –
Он парил себе, не касаясь мира,
Но казалось, что его неучастье
Оскорбляет столичное нечестье.
Не обижен никем и не унижен,
Но в движениях почти осторожен,
Будто знает, что ему еще падать
И выплачивать за полеты подать.
А пока в нем ни горечи, ни страха,
Ни корысти, ни раннего успеха –
Просто радуется славной погоде,
Поспешая к неизбежной простуде...
1986
Очаковская овощебаза
Там, где щавель и малина
Лезут по кручам бетона,
Где зарождается глина
В досках разбитых вагонов,
Где доминантой пейзажа –
Поля вселенских побоищ –
В грудах картофельных гноищ
Труб заржавелые кряжи,
Там, где рассвет несчастливый
Льется на плац автобазы,
Детским, прозрачным мотивом
С верою в будущий разум
Тянется к тучам и свету
Розовой глиной домашней
Готика прошлого века –
Водонапорная башня.
Ехал рыжий сумасшедший
Рядом с тихим скрипачом.
Ехал тихий сумасшедший
Рядом с лысым скрипачом –
А что они по крови братья,
Я тут, правда, ни при чем.
На шагаловской открытке
Мокрый ветер завывал.
Над голубеньким вагоном
Мокрый ветер завывал.
И петух орал с балкона –
Бурю, что ли, вызывал?
А на рыжем сумасшедшем
Был оранжевый картуз.
А на тихом музыканте
Был коричневый костюм.
Но сразу видно: это братья,
И не взяться им за ум.
А в голубеньком вагоне
Их никто не замечал,
А они стояли тихо,
Что-то тихо бормоча.
И сочилась в вентрешетки
Легендарная печаль.
Сбоку женщина сидела
И разглядывала их,
И перчатку поправляла,
И смеялась про себя.
Она им сестра по крови –
Это общая судьба.
Она им сестра по крови,
А в другом ей – Бог судья.
1988
Н. Я. Мандельштам
Растяни тишину за окошком,
к полусумеркам льни, говори…
с неба сыплют свободу по крошкам,
до того как зажгут фонари.
Мне ли думать, что там, в эпилоге!
Я играю блестящий пролог,
что по избитой дороге
на курной, затрапезный восток.
Нет, я не тороплю свою участь:
ни секунды из правды не вычесть –
я беру, как великую милость,
этой жизни досаду и малость.
…Но чего эта женщина хочет,
примостившись на чаше весов?
Всех морочит старуха-Психея,
честным взглядом безумно синея
в час, когда задвигают засов.
Что она нам молчаньем пророчит?
Это гул нарастающих строчек
над густой пустотой немоты
Это точек не знающий почерк
|
