Всех моих друзей, отправляющихся в Россию, я неизменно прошу: узнайте, что там сейчас читают. Ведь не может же быть, чтобы за десяток лет не появилось ничего действительно нового, и что за последнее слово русской литературы по-прежнему сходит московский концептуализм?

В совсем последние годы, наконец, появились новые имена достаточно назвать таких разных авторов, как Пелевин или Слаповский. А буквально на днях мне привезли из Москвы совсем любопытную книгу. Для меня, кроме всего прочего, она интересна тем, что издал ее мой одноклассник, о котором я давно ничего не слышал, а вот поди ж ты оказывается, он теперь хозяин респектабельного издательства "Чань". Вообще-то, они специализируются на философской и религиозной литературе, но книга, о которой идет речь, принадлежит к другому жанру. Написана она, кроме того, русским автором, живущим в Америке а это всегда означает дополнительный интерес: не новый ли Набоков? Или Лимонов?

Мой друг, зная, как неаккуратна почта и редки оказии, поспешил прислать мне даже не сигнальный экземпляр, а компьютерную верстку и макет обложки. Оторопь берет с самого начала книгу не надо и открывать. Как бы объяснить это ощущение? Толстый том, предположительно в зеленоватом коленкоре, на обложке мрачный, видимо, залитый луной, высокий берег реки. В тени развесистой сосны стоит чувак в фуражке с выражением непреклонности на лице, а у ноги суровая морда четвероногого друга. Все это в знакомой и почти уже умиляющей соцреалистической манере, а внизу, опять-таки знакомым шрифтом, заглавие двух романов: "Мосты замерзают первыми" и "За рекой Вермонт".

Фамилия автора тоже присутствует и выглядит, надо отдать ей должное, как дурного вкуса псевдоним: Андрей Заграничный. Я проверил, фамилия настоящая, а зовут автора на самом деле Максим. Почему имя изменено непонятно. Не сомневаюсь, что в неизбежных интервью этот вопрос будет самым частым. Как будто нет других проблем но это так, реплика а parte.

В предисловии возраст автора объявляется неизвестным. Мне пришлось просто залезть в сервер Дартмутского университета и найти там все биографические данные Максима. Потом мои друзья из Дартмута подтвердили, что такой человек существует, лет ему теперь уже 30, работал постдоком по физике твердого тела сначала у них, потом в Омахе, Небраска. Звезд с неба в избранной специальности не хватал, и хватать не собирался, потому что находил более интересным делом изучение нравов аборигенов. Переехав на дикий Мидвест, очень скучал по Нью-Хемпширу, писал грустные письма, а потом перестал, найдя, видимо, отдушину в сочинении своей дилогии.

Так что разрешите представить: первый русский ностальгический-по-Новой-Англии роман. И сразу второй, не хуже первого.

Следуя дурному примеру издательств "Пингвин", "Бантам" и им подобных, расскажу вкратце завязку (фразу о том, что это не испортит впечатления от романа, вставить все же не рискну).

Герой, молодой человек неопределенных занятий (то есть, это мы не совсем понимаем, чем именно он занят) проживает где-то в дебрях Нью-Хэмпшира. Опять оговорюсь это по нашим, массачусеттским понятиям "в дебрях", а на самом деле в большом, тысяч на десять жителей, университетском городе. Он окружен друзьями и знакомыми, с которыми бесконечно и, по всей видимости, бессмысленно общается. Впрочем, эти страницы, на мой вкус, лучшие в романе что-что, а изложение коллективного бессознательного автору удается. Постепенно все уезжают, и герою очень советуют, но он всякий раз находит тысячи причин отказаться, так что зима застает его уже совсем одного. Дальше все совсем плохо, но не буду портить вам удовольствия.

Детективный элемент, недвусмысленно заявленный с первой же страницы, особенно хорош в последовательности приводимых героем объяснений своего поведения. Каждый раз они настолько неожиданны, и так убедительно и по-новому освещают предыдущие странности, что не поверить невозможно. Несколько непривычно то, что в конце концов все альтернативы представляются равновероятными, включая и ту, что вообще ничего не происходило. Объяснение, на мой непросвещенный взгляд, следует искать в философской позиции автора: прошлое, поскольку его нельзя изменить, существует лишь постольку, поскольку оно объясняет настоящее. Несколько аморально звучание подобной парадигмы заметно, слава Богу, только бывшим советским гражданам.

Итак, роман о Новой Англии но странной. Она очень узнаваема, и если придется под старость уехать куда-нибудь, не пожелаю другой книги для совершения маленького периодического чуда воскрешения в памяти нашего маленького уголка Америки. Но эта Новая Англия странно и тревожно искажена, и замечаешь это не сразу.

То есть, потом, когда, наконец, понимаешь, что речь идет о катастофической, непоправимой разнице, одновременно понимаешь и то, что разбросанные по тексту намеки просто вопияли и взывали тебя понять, о чем же автор ведет речь. Причем, в отличие от детективов Агаты Кристи, нужна не вся сумма подсказок; с лихвой хватило бы любой четверти. Охватывает стыд за свою тупость, а еще больше за высокомерное чувство раздражения и интеллектуального превосходства, которое вызывали авторские намеки.

Это чувство стыда еще усиливается, когда отрываешься, наконец, от книги, и осознаешь, насколько мало чистой фантазии в авторских предпосылках. Почти все они взяты из передач National Public Radio и являются всего лишь результатом небольшого умственного усилия по осмыслению фактов сегодняшней жизни. Конечно, это не может не напомнить фразу Винни-Пуха: "Кристофер Робин рассказал мне, что здесь написано, и теперь я могу это прочитать".

Но оставим эти интеллектуальные и этические упражнения читателю, тем более что каждый, наверное, извлечет свой урок и получит свой фан, как говорят наши дети.

Бторой роман связан с первым несколько нетрадиционным образом. Да, единство места и времени налицо, но действие, казалось бы, никоим образом не связано. Хуже того, с первой же страницы идет какая-то очевидная и, на первый взгляд, низкопробная чернуха. Вообразите сюжетец: старый аполитичный профессор живет себе в старом доме на берегу речки Коннектикут, разделяющей, как ни нелепо это звучит для российского читателя, Вермонт и Нью-Хемпшир (мы-то с вами знаем, что это именно так). Взрослый сын профессора, местный сенатор, ведет с ним беседы о бдительности и о том, что чистой науки не бывает. Поскольку папу он все же любит, то привозит ему на лето своих детей конечно, мальчика Джейсона двенадцати лет и девочку Мишель, на год младше. Привозит ненадолго, в промежутке между скаутским лагерем и сельхозработами.

Дети совершенно замечательные, с полной путаницей в голове, девочка немного догматичнее и все время одергивает брата, когда тот, оказавшись в мирной сельской местности, забывает о борьбе с политической корректностью и о том, что нужно жить свободным или умереть. Но, по правде сказать, оба больше любят играть в индейцев, пограничников и бутлегеров, тайком провозящих табак из Канады, где он еще не запрещен.

Друг и одноклассник их папы, по случаю, как раз служит командиром ближайшей заставы. Его пес Онест Джон в свободное от работы время любит купаться с детьми в соседнем озере. В общем, вся эта идиллия заканчивается драмой, когда группа диверсантов с того берега внедряется к нам в Нью-Хемпшир и только благодаря героизму Джейсона, Мишель и Онест Джона дело не доходит до большой беды (тест: угадайте, кто из троих тяжело ранен в последний момент?)

Любезный читатель, верно, уж догадался, что он встретит на страницах романа старого, ворчливого, но любящего детей шофера-дальнобойщика, ветерана стачечного движения; легкомысленных девушек, не желающих быть инженерами, а желающих замуж за артиста; молодого бездельника, любящего модно одеться, послушать контрабандную музыку, и предающего Нью-Хемпшир за штаны с вермонтским лейблом. Это все нормально, а поражает другое: насколько захватывающее повествование можно сплести из элементов советского шпионского романа 50-х.

Все это, конечно же, не главное. Форма есть форма, и что бы нам ни говорили, мы-то знаем, как мало книг, которые мы читаем исключительно из-за красот стиля. Фабула? Пожалуй, да. Детское желание услышать занимательную историю неодолимо, но поговорим о взрослых вещах, а именно, как выразилась бы одна моя умная подруга: "Объясни пожалуйста, а зачем ты (он) это сказал?"

Часто после прочтения книги подобный вопрос не приходит в голову и так все понятно, или же есть пара малоинтересных возможностей: для славы, чтобы насолить другу, да, наконец, просто потому, что не мог молчать. Отвергнем предположение, что кто-то может писать исключительно для денег и для удовольствия прекрасных дам: подобная комбинация мотивов может привести разве что к изобретению тампакса.

Мы задаемся нашим вопросом, по умолчанию полагая, что автор чего-то хотел, и что это его загадочное желание, если мы его поймем, прибавит нечто к нашему пониманию книги. Мне кажется, что подобные оговорки, хоть и могут показаться занудством, необходимы, чтобы не вводить в заблуждение прежде всего самих себя кажущейся непреложностью выводов.

Итак, под одной обложкой автор выпускает две книги, связанные разве что сомнительным единством места. Это единство тем еще примечательно, что изображаемый Нью-Хемпшир, при всей его почти фотографической узнаваемости, ничего общего не имеет ни с нашими расхожими представлениями о Гранитном штате, ни, тем более, с т.н. реальностью. И если первая книга, по моему мнению, сознательно утончена до невнятности, то вторая оставляет ощущение добросовестности, граничащей с туповатостью. Вместе с тем, не побоюсь повториться, после прочтения остается сильное и почти назойливое ощущение, что автор имел некоторую цель, и, хуже того, добился ее.

Моя гипотеза заключается в том, что г-н Заграничный исследовал прежде всего себя, как бы по все еще живой системе Станиславского (напомню читателю, что в Вермонте каждое лето работает школа им. Саниславского для молодых американских актеров, с весьма неслабыми преподавателями, вроде Олега Табакова). "За рекой Вермонт" написано в меру циничным, но иногда верящим в собственную ахинею советским писателем Великой эпохи. Вжиться в такой образ заманчиво, не каждому дано, и, кроме того, опасно. Четыре-пять недель и риск не вернуться без ущерба для души перевесит остальное. Может быть, мелкие шероховатости и просто ляпы (совсем безобидные) и объясняются спешкой.

Содержательнее с этой точки зрения первая книга. Ее воображаемый автор, скорее всего, принадлежит к той и раньше-то небольшой, а теперь совсем вымирающей группе людей, кредо которой так точно сформулировал А. Зорин: "...Текст, своей безусловной субстанциональностью далеко превзошедший в высшей степени недостоверное мироздание" (из послесловия к книге Михаила Безродного "Конец Цитаты").

Книги подобных авторов сами по себе интересны лишь чуть более широкому кругу читателей, однако неким непостижимым образом их влияние постепенно распространяется на всю современную литературу, что формулируется обычно, расхожей фразой: "После имярека писать по-старому уже нельзя". Бессмысленно искать в подобных вещах моральную позицию или надеяться открыть для себя что-то новое о мире или человеческой душе. Сходными примерами в других областях могут служить картины Эшера, архитектура Гауди, континуум-гипотеза, Ниагарский водопад или стихи Щербакова. Отсутствие предназначения в объектах этого класса компенсируется принципиальной непраздной новизной и далеким от тривиальности связыванием внешне неоднородных явлений (подробнее см. Х. Борхес, "Лотерея в Вавилоне").

При всем этом, казалось бы, непреодолимом различии двух книг, поражает строгая, почти зеркальная симметрия всех второстепенных эпизодов, до мелочей выверенное сходство в структуре внутренних ссылок и аллюзий, и полная, хотя и внешне незаметная, деструктуризация образов главных героев, происходящая по одной и той же схеме, понятной лишь после второго или третьего прочтения. Впрочем, предоставляю читателю право самому поучаствовать в этой странной игре. Надеюсь, что и вы вместе со мной будете с нетерпением ждать третьей, заключительной книги, заявленной в предисловии "Мост через реку Коннектикут".